Статьи

По мотивам книги Маркуса Уэста: «В темнейшем из мест. Ранняя травма отношений и пограничные психические состояния».

Самая глубокая боль - та, у которой нет воспоминаний.
Из сети

Есть люди, которые говорят:

«Я не помню ничего плохого из детства. Но почему мне так тревожно и страшно жить?»

Они не могут назвать причину своей тревоги. Не помнят насилия. Не вспоминают катастроф. Их детство со стороны могло казаться вполне обычным. Но внутри них словно существует место, куда никогда не проникает свет.

Это место наполнено необъяснимым ужасом, пустотой, ощущением собственной ненужности и вечным ожиданием беды.

Маркус Уэст призывает нас заглянуть именно туда - в самую раннюю область человеческой психики, где еще нет слов, нет воспоминаний, нет истории. Есть только переживание.

Переживание того, что мир может исчезнуть и вместе с ним - исчезну и я.

В клинической литературе пограничное расстройство часто описывается языком хаоса, импульсивности и эмоциональных бурь. Однако в своем монументальном труде «В темнейшем из мест» Маркус Уэст радикально смещает фокус. Он уводит нас от поверхностной симптоматологии в глубины онтологического вакуума. Пограничное состояние, по Уэсту, - это не просто набор деструктивных паттернов, а экзистенциальное изгнание. Это жизнь на территории, где базовые координаты реальности были стерты еще до того, как личность обрела способность их описать.

Чтобы понять природу этого «темнейшего места», необходимо деконструировать его на четыре фундаментальных измерения: генезис травматического дефицита, вынужденную архитектуру защит, структурный раскол диссоциации и феноменологию невыразимого ужаса.

Генезис травмы: Метаболизация невозможного

Традиционный взгляд на травму склонен рассматривать ее как событие - некое действие, которое «сломало» психику. Уэст, опираясь на британскую школу объектных отношений, переворачивает эту парадигму. Ранняя реляционная травма - это не то, что произошло. Это то, что не произошло. Это катастрофа дефицита.

В архаическом периоде развития младенец существует в состоянии абсолютной текучести, где границы между внутренним и внешним еще не кристаллизовались. Сырой, неструктурированный аффект (ужас распада, агония голода, паника одиночества) переполняет его. Единственный способ выжить - передать этот непереваренный ужас во внешнюю среду.

Травма формируется в момент, когда принимающая среда (мать или заменяющий объект) оказывается неспособной выполнить функцию «психического пищеварения». Если родитель сам травмирован, диссоциирован или эмоционально мертв, он не может трансформировать крик младенца в переносимый опыт. Вместо этого он возвращает младенцу его же собственный ужас, усиленный родительской тревогой или ледяным безразличием. Место материнского контейнирования в ребенка инвестируется замирающий ужас, ярость, боль или безразличие: "Ну что ты кричишь?", "Закалебал(а) уже орать" и т.п., вместо укачивания и утешения - тряска, отчуждение (сам(а) уснет) и т.д.

В результате в фундаменте психики образуется акустическая мертвая зона. Уэст называет это переживанием «немыслимого». Травма - это интернализация не боли, а отсутствия ума, способного эту боль осмыслить, это захват родительской ярости и расщепление, сопровождаемое диссоциативным опытом. Пограничный пациент во взрослом возрасте носит внутри себя этот изначальный провал, который постоянно угрожает аннигилировать хрупкую иллюзию его собственного «Я».

Архитектура выживания: Защиты как вопросы жизни и смерти

То, что обыватель, психолог или неопытный клиницист может счесть «манипуляциями», «агрессией» или «эмоциональной нестабильностью», Уэст переосмысляет как отчаянные, виртуозные попытки психики предотвратить тотальный распад. В темнейшем из мест защиты - это не невротические компромиссы, а экзистенциальные щиты от ужаса несуществования.

• Расщепление: Психика, не способная выдержать амбивалентность мира (где источник любви одновременно является источником угрозы), применяет радикальное разделение. Мир раскалывается на абсолютно спасительное и абсолютно уничтожающее. Это не когнитивное искажение, а хирургическая необходимость: чтобы сохранить крупицы «хорошего», нужно изолировать их от всепоглощающего «плохого».
• Телепатическая эвакуация (Проективная идентификация): Это главный и самый трагичный инструмент коммуникации в до-вербальном аду. Невыносимые фрагменты «Я» (смертельный стыд, ярость, ощущение пустоты) не просто отбрасываются вовне, а насильно внедряются в Другого. Клтень бессознательно выстраивает межличностное поле так, чтобы терапевт или партнер почувствовал себя ничтожным, бессильным или злобным. Это не манипуляция в бытовом смысле; это крик: «Забери эту токсичную часть меня, потому что она разрывает меня изнутри, а у меня нет иного способа передать тебе, как я страдаю».
• Всемогущий контроль: Чтобы не сталкиваться с ужасом зависимости от объекта, который однажды уже предал, психика пытается стать абсолютно самодостаточной. Лучше быть жестоким диктатором в собственном внутреннем мире, чем беспомощным просителем во внешнем.

Эти механизмы создают иллюзию контроля, но они же возводят непроницаемые стены, делающие подлинный контакт практически невозможным.

Диссоциация: Изгнанные призраки внутреннего мира

Если расщепление делит объекты на черные и белые, то диссоциация раскалывает саму ткань субъекта. Уэст подчеркивает, что при ранней травме диссоциация носит не временный, а структурный характер. Это не просто забывание (как при истерии); это онтологическое отчуждение.

Чтобы сохранить хотя бы видимость связи с заботящимся объектом, младенец вынужден отщепить свои подлинные, но «неудобные» реакции. Создается то, что можно назвать «изгнанными фрагментами» - скрытые, чужеродные слои личности, в которые отправляются невыносимый ужас, первобытная ярость и жгучий стыд.

Диссоциация при пограничных состояниях - это создание внутренних фантомных конечностей. Эти отщепленные части не умирают. Они консервируются во времени, продолжая кричать в темноте. Когда во взрослой жизни возникает триггер, резонирующий с ранней травмой, эти диссоциированные фрагменты захватывают управление. Человек перестает быть собой; он становится проводником архаического ужаса.

Трагедия этого состояния заключается в парадоксе энергии: пациент тратит колоссальные ресурсы психики на то, чтобы удерживать двери этого внутреннего карцера закрытыми. Он боится интегрировать эти части, искренне веря, что если он впустит эту боль в сознание, она его уничтожит.

Феноменология бездны: Глубинные переживания

Каково это - существовать внутри этой топографии немоты? Уэст описывает внутренний мир пограничного пациента через призму переживаний, лишенных всякой романтизации, обнажая экзистенциальную наготу этого состояния.

• Ужас аннигиляции (Страх небытия): Это не страх перед конкретным объектом или событием. Это паника перед распадом самого субъекта. Переживание того, что «я» вот-вот испарится, растворится в бесконечном пространстве без дна, и не останется даже следа, который можно было бы оплакать. Это ужас перед падением в онтологическую пустоту.
• Парадокс голода и яда: Глубиннейшее переживание - это мучительный разрыв между потребностью и ужасом. Клиент испытывает смертельный, физический голод по слиянию, по абсолютному пониманию и контакту. Но одновременно он испытывает парализующий ужас перед Другим, ведь Другой в его внутреннем мире = источник боли, поглощения или предательства. Человек мечется между желанием быть поглощенным (чтобы прекратить одиночество) и желанием уничтожить объект (чтобы тот не уничтожил его).
• Соматизация пустоты и боль как якорь: Глубинное переживание дефектности. Человек чувствует себя «недоделанным», лишенным внутреннего каркаса. Физическая боль (самоповреждения) в этом контексте перестает быть просто симптомом. Это отчаянная попытка почувствовать границы своего тела, материализовать психическую боль, доказать себе, что ты еще существуешь, что ты не растворился в черной дыре. Кровь и боль становятся единственными доказательствами реальности.
• Тоска по утраченному отражению: За фасадом ярости, хаоса и отторжения всегда скрывается смутная, генетическая тоска по состоянию, когда «меня видели, и я был в безопасности». Эта тоска делает пограничное состояние не только разрушительным, но и глубоко уязвимым. В основе всего лежит замерзший, испуганный ребенок, который ждет, что кто-то наконец придет и назовет его боль по имени.

«Присутствие в темноте»

Маркус Уэст не оставляет читателя в состоянии клинического пессимизма. Главный посыл его работы заключается в том, что темнейшее из мест - это не просто могила психики. Это место, где она была потеряна. А значит, это единственное место, где ее можно найти.

Исцеление при ранней реляционной травме невозможно через когнитивные интервенции или «исправление мыслей». Оно требует присутствия Другого (терапевта), который способен войти в эту темноту, не зажигая сразу ослепляющего света, и не отводя взгляда. Который способен выдержать телепатическую эвакуацию ужаса, не разрушаясь, не мстя и не отворачиваясь.

Когда терапевт становится надежным контейнером, он возвращает пациенту его собственные чувства, но уже лишенные смертельного яда, названные и обретшие форму. Медленно, осколок за осколком, изгнанные фрагменты возвращаются домой. Немое становится произносимым. И темнейшее из мест постепенно, очень медленно, начинает пропускать свет. Иногда на такую работу с клиентом уходят годы, а иногда и десятилетия.

Литература:

М. Уэст: «В темнейшем из мест. Ранняя травма отношений и пограничные психические состояния».

© Курбанов Самвел
Психолог, гештальт-терапевт, супервизор, ассоциированный тренер МГИ

Запись на консультации в по номеру +79154117737 в любом мессенджере или через личный сайт.

Гештальт-терапия относится к направлениям психотерапии, в которых особое внимание уделяется непосредственному переживанию человеком своего опыта в настоящем моменте. Одним из ключевых инструментов этого подхода является эксперимент. Благодаря ему клиент не просто рассуждает о своих переживаниях, а получает возможность исследовать их в безопасной терапевтической обстановке, приобрести новый опыт и увидеть привычные ситуации под другим углом.

В основе гештальт-терапии лежит идея о том, что осознание обладает терапевтическим эффектом. Поэтому основная задача специалиста заключается в том, чтобы помочь человеку заметить, что происходит с ним «здесь и сейчас»: какие чувства он испытывает, какие мысли возникают, как реагирует его тело и каким образом он взаимодействует с окружающими. Именно в процессе такого исследования рождается возможность для внутренних изменений.

Эксперимент в гештальт-терапии всегда строится на добровольном участии клиента. Важно, чтобы человек соглашался на выполнение упражнения осознанно и с интересом, а не из желания оправдать ожидания терапевта. Только в этом случае новый опыт становится действительно ценным и способствует личностному развитию.

У некоторых клиентов в работе с психологом возникают запросы, связанные с самореализацией в разных сферах деятельности. Люди делятся:
- страхами быть разоблаченными;
- чувствуют себя обманщиками;
- не могут присвоить свой успех, списывая всё достигнутое на удачу;

- чувствуют себя недостойными (самозванцами).

Впервые термин «феномен самозванца» появился в 1980-х годах в статье Паулины Клэнс и Сюзанны Аймс, по наблюдениям которых многие успешные женщины во время психотерапевтических сеансов были склонны считать, что они не умны и что окружающие переоценивают их.

Синдром самозванца не считается психическим расстройством и не содержится в диагностических справочниках. Было выяснено, что несмотря на то, что некоторые люди более подвержены «синдрому самозванца», он также не является чертой характера, хотя долгое время считался врождённым качеством. С 2000-х он изучается как реакция на определённые ситуации и раздражители.

Часто, бывает так, что мужчина и женщина отвергают теплых и любящих партнёров и выбирают безразличных и холодных (хотя, поначалу отношения могут быть страстными и в них может быть взаимное обожание, очарование и влюблённость). А бывает и так, что партнер теплый, принимающий и контактный, умеет заботиться и выносить любые аффекты и состояния, формирует близость в отношениях и достаточно хорошую привязанность, но через какое-то время проподает к нему влечение и страсть угасает. В чем же причина отталкивания людей, которые предлагают им себя, свои теплые чувства близости и тепла, нежности и заботы? Почему же они выбирают тех, кто причиняет боль, не замечает их как субъекта, а относятся к ним как к функции, объекту, предмету? В чем же причины повторяющихся холодных, негативных отношений с разными партнерами, но с одним и тем же содержанием сценария жизни? Что же делать, когда в одиночестве страшно и невыносимо, иногда до ужаса, панических атак и беспомощности, а вместе плохо и словно на войне? Из-за чего в отношениях возникает зияющая пустота, тоска и холод игнорирования? Что же мешает родиться реальной и вознаграждающей любви и счастью в отношениях, быть вдохнавленными и в ресурсе? Попробуем разобраться.

Причина в том, что в раннем детстве родители или значимые взрослые не давали достаточно любви и тепла, пренебрегали чувствами и потребностями ребенка в уважении, признании, ласки, нежности, утешении, бережной заботе и т.д.

Чтобы глубже понять природу этого явления, стоит рассмотреть его сквозь призму разных психологических школ.

Клиническая картина: диагностические критерии

С точки зрения клинической практики, сепарационная тревога наиболее ярко проявляется в детстве. Однако её характерные признаки могут сохраняться и диагностироваться у взрослых людей, подростков и даже младенцев, переносясь из раннего опыта во взрослую жизнь.

Основная нагрузка на организм при данном расстройстве выражается в виде острого дистресса. Это состояние характеризуется интенсивным страхом, который возникает в связи с отделением от значимой фигуры привязанности - будь то родитель, дом или замещающий их объект у взрослого человека.

Специалисты выделяют три ключевых критерия данного состояния:

1) Навязчивый и устойчивый страх или беспокойство, которое возникает непосредственно перед разлукой или во время неё.

2) Наличие поведенческих и телесных (соматических) реакций, проявляющихся до, в процессе и после расставания.

3) Систематическое избегание ситуаций, связанных с отделением, либо активное сопротивление им.

Встреча с ярким, харизматичным мужчиной, который уверенно идёт по жизни, может наполнить отношения ощущением праздника и радостных впечатлений. За таким фасадом нередко скрывается нарциссическая структура личности – это не диагноз, а особенность характера, корни которой лежат в глубокой неуверенности, уязвимости и потребности в постоянном подтверждении своей ценности извне. Именно поэтому такие мужчины много делают для родственников, друзей, коллег или бизнес-партнеров – всё ради похвалы и гордости, признания и истинной любви – которых когда-то в раннем детстве не хватило и этот дефицит продолжает жить внутри, формируя уязвимые места в самости, за пределы которой выйти очень больно. Это недооцененные, порой «использованные дети», которые продолжают свою борьбу за внимание через достижения: успешный бизнес и/или спортивные результаты, карьера в крупных корпорациях и т.д. (и это вполне хорошая компенсация, порой достающаяся огромной ценой). Но всё, что они получают – это ощущение недооцененности, море зависти от близких родственников (которая не осознаётся, такие близкие или их «половинки» часто пытаются расщеплять ресурсных мужчин от их жён), льстивое окружение и т.п., но продолжают надеяться, что когда-нибудь они получат то, что хотят, не осознавая, что самый близкий человек для них – это та женщина, которая видит их боль и находится рядом, благодарна за его вложения в семью, дарит любовь и нежность.

Для гештальт-терапевта тело является как источником информации о состоянии клиента, так и объектом терапевтических воздействий. Тело является своеобразной дверью к контакту клиента. Тело отражает внутренний мир человека, его чувства, потребности, творческие приспособления и убеждения. Восстановление телесных процессов может быть главным фактором в исцеления и восстановления функционирования личности.

Как писал Дж. Кепнер «Телесные процессы полезно рассматривать как экзистенциальные послания отвергаемых частей self. Задача терапевта – осмыслить эти послания» Работу с телом можно представить, как фокусирование на телесных проявлениях клиента, так и терапевтическую интервенцию в которой вы касаетесь клиента руками. Цель работы гештальт-терапевта с телесным процессом клиента - изменение застывших или автоматических телесных структур и превращение их в активные процессы организма, интеграция «Я» Гештальт-терапевт поддерживает клиентский поиск более полноценных путей познания своего тела и определение смысла этого опыта. Таким образом, эта работа направлена на не только физические изменения, но и изменения в чувствах и смыслах. Основным инструментом работы гештальт-терапевта является - экспиримент деятельность, направленная на то, чтобы увеличить, осознанность человека путем вынесения на передний план неясного аспекта опыта, который является неясным. Упражнения, манипуляции усилия и движения используемые, имеют своей целью увеличение познания клиентом его тела и увеличение количества возможных выборов, а не изменение клиента по заранее установленному терапевтом пути.

Конечно, тема большая и раскрыть ее в одной статье невозможно. Возьмём лишь небольшую чатсть феномена взрослых детей алкоголиков из дисфункциональных семей касающуюся только перфекционизма.

ВДА — это люди, выросшие в дисфункциональных семьях, когда кто-то из значимых взрослых был зависимый от химических веществ (алкоголь, наркотики, никатин и т.п.). Речь идёт не только о родителях-алкоголиках (и замещающих фигурах - дедушках и бабушках), но и о родителях с другими зависимостями или другой токсичностью (трудоголизм и т.п.), из-за которой они не могли выполнять свои функции по отношению к ребенку и не закрывали его потребности в безусловной любви и принятии в первые годы жизни. Во взрослой жизни дети из таких семей сталкиваются с общими проблемами:

• хроническое чувство вины и стыда (чаще всего неосознаваемыми, но при этом поведение основано на этих переживаниях: не высовываться, не стремиться к росту и саморефлексии, завышенные (нездоровые амбиции или вообще никаких); 
• нетерпимость к критике (страх унижения и наказания и защита от этих уязвимостей - гнев, ярость или стыд и уход в себя);
• чрезмерная требовательность к себе и самокритика;
• неспособность радоваться и расслабляться;
• страх близости и недоверие к миру;
• потребность в общественном признании;
• привычка жить в стрессе (если в жизни все спокойно и хорошо, то человек типа ВДА ощущает дискомфорт);
• поиск нормы (им показали, что такое плохо, и внушили ощущение ненормальности, но не рассказали о том, как правильно и что такое хорошо).
• удовольствие через самопожертвование.

Психоанализ Мелани Кляйн – проективная идентификация

Статья об основополагающем понятии психоанализа Мелани Кляйн - проективной идентификации. В статье раскрывается содержание понятия «проективная идентификация», рассматривается его соотношение с «проекцией»

Проективная идентификация – формирование внутреннего мира

Мелани Кляйн, разрабатывая свой психоаналитический подход, уделяла большое внимание влиянию внешних объектов на внутренний опыт. В теории объектных отношений Мелани Кляйн внутренний мир человека является сложным образованием из внутреннего и внешнего опыта человека. Механизмы проекции и интроекции, существующие с рождения человека, приводят к тому, что внутри себя человек ощущает любимые и ненавистные объекты.

Мелани Кляйн работала с детьми, и обнаружила, что ребенок в процессе игры раскрывает свои угрожающие и садистические фантазии, агрессивные и сексуальные импульсы, пытаясь их расположить во внешних игровых объектах и предметах. Если эти угрожающие фантазии удерживаются в бессознательном ребенка, происходит торможение его развития, не развиваются процессы символообразования, мышление, снижаются когнитивные способности, интерес к играм и учебе.

Эти наблюдения за детьми позволили Кляйн сформулировать и описать такой примитивный механизм защиты от тревог преследования, как проективная идентификация.

С древних времен люди наделяли человеческими качествами силы природы, представляя, что разрушительный ураган наказывает их за грехи, а дождь после засухи — вознаграждает за правильные решения. Это помогало людям защищаться от экзистенциальной тревоги, связанной с непредсказуемостью и неподвластностью им сил внешнего мира. Наказывает ли, помогает ли природа — главное, мы ей не безразличны и есть надежда договориться.

В психоанализе феномен проекции рассматривается, как форма психологической защиты. Когда, не присвоенными себе чувствами, качествами, способами взаимодействия с миром наделяется кто-то или что-то во внешней среде, отщепляя их из собственного внутреннего мира и избавляясь таким образом от нежелательного или невыносимого по каким-то причинам, напряжения.

В гештальт-подходе проекцией называется один из способов прерывания контакта. Почему прерывания? Потому что, спроецировав что-то на ближнего, и не проверив свою проекцию (не уточнив, не спросив), я наделяю его чем-то, что возможно в данный момент является феноменом только моего внутреннего мира. Контакт рвется, поскольку я уже не вижу собеседника и контактирую не с ним, как с частью внешней среды, а с самим собой.