Тэг: зависимость

По мотивам книги Маркуса Уэста: «В темнейшем из мест. Ранняя травма отношений и пограничные психические состояния».

Самая глубокая боль - та, у которой нет воспоминаний.
Из сети

Есть люди, которые говорят:

«Я не помню ничего плохого из детства. Но почему мне так тревожно и страшно жить?»

Они не могут назвать причину своей тревоги. Не помнят насилия. Не вспоминают катастроф. Их детство со стороны могло казаться вполне обычным. Но внутри них словно существует место, куда никогда не проникает свет.

Это место наполнено необъяснимым ужасом, пустотой, ощущением собственной ненужности и вечным ожиданием беды.

Маркус Уэст призывает нас заглянуть именно туда - в самую раннюю область человеческой психики, где еще нет слов, нет воспоминаний, нет истории. Есть только переживание.

Переживание того, что мир может исчезнуть и вместе с ним - исчезну и я.

В клинической литературе пограничное расстройство часто описывается языком хаоса, импульсивности и эмоциональных бурь. Однако в своем монументальном труде «В темнейшем из мест» Маркус Уэст радикально смещает фокус. Он уводит нас от поверхностной симптоматологии в глубины онтологического вакуума. Пограничное состояние, по Уэсту, - это не просто набор деструктивных паттернов, а экзистенциальное изгнание. Это жизнь на территории, где базовые координаты реальности были стерты еще до того, как личность обрела способность их описать.

Чтобы понять природу этого «темнейшего места», необходимо деконструировать его на четыре фундаментальных измерения: генезис травматического дефицита, вынужденную архитектуру защит, структурный раскол диссоциации и феноменологию невыразимого ужаса.

Генезис травмы: Метаболизация невозможного

Традиционный взгляд на травму склонен рассматривать ее как событие - некое действие, которое «сломало» психику. Уэст, опираясь на британскую школу объектных отношений, переворачивает эту парадигму. Ранняя реляционная травма - это не то, что произошло. Это то, что не произошло. Это катастрофа дефицита.

В архаическом периоде развития младенец существует в состоянии абсолютной текучести, где границы между внутренним и внешним еще не кристаллизовались. Сырой, неструктурированный аффект (ужас распада, агония голода, паника одиночества) переполняет его. Единственный способ выжить - передать этот непереваренный ужас во внешнюю среду.

Травма формируется в момент, когда принимающая среда (мать или заменяющий объект) оказывается неспособной выполнить функцию «психического пищеварения». Если родитель сам травмирован, диссоциирован или эмоционально мертв, он не может трансформировать крик младенца в переносимый опыт. Вместо этого он возвращает младенцу его же собственный ужас, усиленный родительской тревогой или ледяным безразличием. Место материнского контейнирования в ребенка инвестируется замирающий ужас, ярость, боль или безразличие: "Ну что ты кричишь?", "Закалебал(а) уже орать" и т.п., вместо укачивания и утешения - тряска, отчуждение (сам(а) уснет) и т.д.

В результате в фундаменте психики образуется акустическая мертвая зона. Уэст называет это переживанием «немыслимого». Травма - это интернализация не боли, а отсутствия ума, способного эту боль осмыслить, это захват родительской ярости и расщепление, сопровождаемое диссоциативным опытом. Пограничный пациент во взрослом возрасте носит внутри себя этот изначальный провал, который постоянно угрожает аннигилировать хрупкую иллюзию его собственного «Я».

Архитектура выживания: Защиты как вопросы жизни и смерти

То, что обыватель, психолог или неопытный клиницист может счесть «манипуляциями», «агрессией» или «эмоциональной нестабильностью», Уэст переосмысляет как отчаянные, виртуозные попытки психики предотвратить тотальный распад. В темнейшем из мест защиты - это не невротические компромиссы, а экзистенциальные щиты от ужаса несуществования.

• Расщепление: Психика, не способная выдержать амбивалентность мира (где источник любви одновременно является источником угрозы), применяет радикальное разделение. Мир раскалывается на абсолютно спасительное и абсолютно уничтожающее. Это не когнитивное искажение, а хирургическая необходимость: чтобы сохранить крупицы «хорошего», нужно изолировать их от всепоглощающего «плохого».
• Телепатическая эвакуация (Проективная идентификация): Это главный и самый трагичный инструмент коммуникации в до-вербальном аду. Невыносимые фрагменты «Я» (смертельный стыд, ярость, ощущение пустоты) не просто отбрасываются вовне, а насильно внедряются в Другого. Клтень бессознательно выстраивает межличностное поле так, чтобы терапевт или партнер почувствовал себя ничтожным, бессильным или злобным. Это не манипуляция в бытовом смысле; это крик: «Забери эту токсичную часть меня, потому что она разрывает меня изнутри, а у меня нет иного способа передать тебе, как я страдаю».
• Всемогущий контроль: Чтобы не сталкиваться с ужасом зависимости от объекта, который однажды уже предал, психика пытается стать абсолютно самодостаточной. Лучше быть жестоким диктатором в собственном внутреннем мире, чем беспомощным просителем во внешнем.

Эти механизмы создают иллюзию контроля, но они же возводят непроницаемые стены, делающие подлинный контакт практически невозможным.

Диссоциация: Изгнанные призраки внутреннего мира

Если расщепление делит объекты на черные и белые, то диссоциация раскалывает саму ткань субъекта. Уэст подчеркивает, что при ранней травме диссоциация носит не временный, а структурный характер. Это не просто забывание (как при истерии); это онтологическое отчуждение.

Чтобы сохранить хотя бы видимость связи с заботящимся объектом, младенец вынужден отщепить свои подлинные, но «неудобные» реакции. Создается то, что можно назвать «изгнанными фрагментами» - скрытые, чужеродные слои личности, в которые отправляются невыносимый ужас, первобытная ярость и жгучий стыд.

Диссоциация при пограничных состояниях - это создание внутренних фантомных конечностей. Эти отщепленные части не умирают. Они консервируются во времени, продолжая кричать в темноте. Когда во взрослой жизни возникает триггер, резонирующий с ранней травмой, эти диссоциированные фрагменты захватывают управление. Человек перестает быть собой; он становится проводником архаического ужаса.

Трагедия этого состояния заключается в парадоксе энергии: пациент тратит колоссальные ресурсы психики на то, чтобы удерживать двери этого внутреннего карцера закрытыми. Он боится интегрировать эти части, искренне веря, что если он впустит эту боль в сознание, она его уничтожит.

Феноменология бездны: Глубинные переживания

Каково это - существовать внутри этой топографии немоты? Уэст описывает внутренний мир пограничного пациента через призму переживаний, лишенных всякой романтизации, обнажая экзистенциальную наготу этого состояния.

• Ужас аннигиляции (Страх небытия): Это не страх перед конкретным объектом или событием. Это паника перед распадом самого субъекта. Переживание того, что «я» вот-вот испарится, растворится в бесконечном пространстве без дна, и не останется даже следа, который можно было бы оплакать. Это ужас перед падением в онтологическую пустоту.
• Парадокс голода и яда: Глубиннейшее переживание - это мучительный разрыв между потребностью и ужасом. Клиент испытывает смертельный, физический голод по слиянию, по абсолютному пониманию и контакту. Но одновременно он испытывает парализующий ужас перед Другим, ведь Другой в его внутреннем мире = источник боли, поглощения или предательства. Человек мечется между желанием быть поглощенным (чтобы прекратить одиночество) и желанием уничтожить объект (чтобы тот не уничтожил его).
• Соматизация пустоты и боль как якорь: Глубинное переживание дефектности. Человек чувствует себя «недоделанным», лишенным внутреннего каркаса. Физическая боль (самоповреждения) в этом контексте перестает быть просто симптомом. Это отчаянная попытка почувствовать границы своего тела, материализовать психическую боль, доказать себе, что ты еще существуешь, что ты не растворился в черной дыре. Кровь и боль становятся единственными доказательствами реальности.
• Тоска по утраченному отражению: За фасадом ярости, хаоса и отторжения всегда скрывается смутная, генетическая тоска по состоянию, когда «меня видели, и я был в безопасности». Эта тоска делает пограничное состояние не только разрушительным, но и глубоко уязвимым. В основе всего лежит замерзший, испуганный ребенок, который ждет, что кто-то наконец придет и назовет его боль по имени.

«Присутствие в темноте»

Маркус Уэст не оставляет читателя в состоянии клинического пессимизма. Главный посыл его работы заключается в том, что темнейшее из мест - это не просто могила психики. Это место, где она была потеряна. А значит, это единственное место, где ее можно найти.

Исцеление при ранней реляционной травме невозможно через когнитивные интервенции или «исправление мыслей». Оно требует присутствия Другого (терапевта), который способен войти в эту темноту, не зажигая сразу ослепляющего света, и не отводя взгляда. Который способен выдержать телепатическую эвакуацию ужаса, не разрушаясь, не мстя и не отворачиваясь.

Когда терапевт становится надежным контейнером, он возвращает пациенту его собственные чувства, но уже лишенные смертельного яда, названные и обретшие форму. Медленно, осколок за осколком, изгнанные фрагменты возвращаются домой. Немое становится произносимым. И темнейшее из мест постепенно, очень медленно, начинает пропускать свет. Иногда на такую работу с клиентом уходят годы, а иногда и десятилетия.

Литература:

М. Уэст: «В темнейшем из мест. Ранняя травма отношений и пограничные психические состояния».

© Курбанов Самвел
Психолог, гештальт-терапевт, супервизор, ассоциированный тренер МГИ

Запись на консультации в по номеру +79154117737 в любом мессенджере или через личный сайт.

Конечно, тема большая и раскрыть ее в одной статье невозможно. Возьмём лишь небольшую чатсть феномена взрослых детей алкоголиков из дисфункциональных семей касающуюся только перфекционизма.

ВДА — это люди, выросшие в дисфункциональных семьях, когда кто-то из значимых взрослых был зависимый от химических веществ (алкоголь, наркотики, никатин и т.п.). Речь идёт не только о родителях-алкоголиках (и замещающих фигурах - дедушках и бабушках), но и о родителях с другими зависимостями или другой токсичностью (трудоголизм и т.п.), из-за которой они не могли выполнять свои функции по отношению к ребенку и не закрывали его потребности в безусловной любви и принятии в первые годы жизни. Во взрослой жизни дети из таких семей сталкиваются с общими проблемами:

• хроническое чувство вины и стыда (чаще всего неосознаваемыми, но при этом поведение основано на этих переживаниях: не высовываться, не стремиться к росту и саморефлексии, завышенные (нездоровые амбиции или вообще никаких); 
• нетерпимость к критике (страх унижения и наказания и защита от этих уязвимостей - гнев, ярость или стыд и уход в себя);
• чрезмерная требовательность к себе и самокритика;
• неспособность радоваться и расслабляться;
• страх близости и недоверие к миру;
• потребность в общественном признании;
• привычка жить в стрессе (если в жизни все спокойно и хорошо, то человек типа ВДА ощущает дискомфорт);
• поиск нормы (им показали, что такое плохо, и внушили ощущение ненормальности, но не рассказали о том, как правильно и что такое хорошо).
• удовольствие через самопожертвование.

Психологическая зависимость – одно из состояний, которое каждый преживает, особенно в моменты расставания. Это душевное переживание одно из самых тяжёлых, сопровождаемое неприятными ощущениями чаще в области груди и комка у горла. «У меня нет смысла жить без него (неё)»; «мне кажется, что он (она) без меня не сможет...»; «Я начал курить и пить, она (он) разрушил(а) мою жизнь», «Я продолжаю её(его) любить, но не могу ей (ему) это простить, хотя, может, если она(он) попросит прощения, я прощу и приму...»... эти жалобы у всех одинаковые, с разным языковым смыслом. Привязанность естественна природе человека. Привязанность создаёт вполне даже приятную близость и не только сексуальную, но и душевную. Люди, не способные привязываться и создавать близкие отношения, несчастны. Однако, когда привязанность превращается в зависимость, жить становится сложно, а порой невыносимо. Начинаются конфликты, выход из которых, порой довольно неприятен и тернист. Эмоционаьные переживания превращаются в психосоматичные расстройства. А в момент разрыва отношений становится так плохо, что наступает полное разочерование, потеря смысла жить, начинается Абстиненция.